Блокада Ленинграда в стихах и рассказах

 

Давно закончилась Великая Отечественная война. Как рассказать подрастающему поколению ярко, эмоционально и емко о таком явлении как война? Многие современные дети просто не знают, что у их    прабабушек и прадедушек тоже было детство, только не такое радостное и беззаботное. Читая рассказы о блокаде Ленинграда,  они смогут  лучше воспринимать историю своей Родины, сравнивая жизнь детей разных поколений

 

 Блокада.

 Холод и голод,

Слышны стоны в ночи.

Все плотнее смыкают

Кольцо палачи.

Блокада.

Черные окна

И взрывов гул.

В грохоте, гари

Питер тонул.

Блокада.

Хмурые лица

И взгляд потухший.

Город унылый,

Серый и скучный.

Блокада.

Одиночество,

Болезни и смерть.

Не сосчитать нам

Горьких потерь.

Блокада.

Вера в победу

Отвага и мужество,

Надежда и стойкость

Людей всех содружество.

Блокада.

Никогда не забыть нам

Страшных дней Ленинграда,

Тех, что словом зловещим зовутся —

 Блокада.

 

 Люди Ленинграда.

 Люди Ленинграда,

Жертвы злой войны.

Хваткою блокады

На смерть обречены!

Хлеба не хватало

Так же, как тепла.

Сколько бомб упало,

Разрушило дома.

Люди не сдавались!

Из последних сил

С бедами сражались,

Враг их не сломил!

2003 год.

 

 Блокада Ленинграда

 Я расскажу вам, как когда-то

Уж шесть десятков лет назад

Была и кончилась, блокада,

Что сковывала Ленинград.

Всё начиналось в 41-м:

Три месяца, как шла война,

Страна жила единым нервом,

Беда была на всех одна.

Шло ополчение на запад,

Навстречу беженцы текли…

Москву-то, всё же, отстояли,

Смоленск и Киев — не смогли.

Тогда кольцом германской стали

И был закован Ленинград…

Почти два года продержались

Те, кто не отступил назад…

Лишь часть заводов разобрали,

Чтобы к Уралу отойти-

От взрывов продыху не знали

Те, кто уехать не смогли.

И днем, и ночью шла бомбёжка,

И днём, и ночью шёл обстрел.

На клумбах не цветы, картошка росла:

Защитник есть хотел.

120 грамм простого хлеба -

Вот весь был детский рацион.

Никто два года сытым не был,

Но много кто был погребён.

Я не поэт, и не писатель,

И слов таких не знаем мы,

Чтоб описать, как в Ленинграде

Блокадных жили две зимы.

Я не Ахматова, не Бродский,

Чтоб рассказать словами,

Как насмерть мерзли по дороге.

И ели кошек и собак.

И только Ладога спасала,

Когда стояли холода.

Тогда «Дорогой жизни» звала

Её народная молва.

По льду машин шли караваны,

Чтоб иногда уйти под лёд.

Ее бомбили беспрестанно,

Но день за днём, из года в год

везли туда — еду, снаряды,

Обратно — раненых, детей.

Прощальные кипели взгляды

У не умерших матерей…

Как у станков они стояли,

Как умирали у станка,

Как трупы мерзлые стучали

По санкам детским, по доскам.

Трамваем — на передовую-

И в госпиталь — с передовой…

Про ту Вторую мировую

Мы знаем только по кино.

И всё же — не ломались люди,

И всё же — побеждали смерть.

Им памятью навечно будет

Тот удивительный концерт,

что Шостаковичем написан,

Что под обстрелом прозвучал,

И меж осколочного свиста

Рукоплескал артистам зал.

900 тяжёлых

дней и безжалостных ночей

В домах пустых, в заводах мёрзлых

В больницах, у станков, печей

Они надеялись и ждали.

И день свободы их пришёл,

Они свой город не отдали,

И маршал Жуков не подвёл.

Берсенева Оля 7 «Д» кл., 48 шк.

 

Девчонка руки протянула…

Девчонка руки протянула

 И головой - на край стола...

 Сначала думали - уснула,

 А оказалось - умерла.

 Её из школы на носилках

 Домой ребята понесли.

 В ресницах у подруг слезинки

 То исчезали, то росли.

 Никто не обронил ни слова.

 Лишь хрипло, сквозь метельный сон,

 Учитель выдавил, что снова

 Занятья - после похорон.

 Автор Юрий Воронов

 

Сердце…

Вместо супа - бурда из столярного клея,

 Вместо чая - заварка сосновой хвои.

 Это б всё ничего, только руки немеют,

 Только ноги становятся вдруг не твои.

Только сердце внезапно сожмётся, как ёжик,

 И глухие удары пойдут невпопад...

 Сердце! Надо стучать, если даже не можешь.

 Не смолкай! Ведь на наших сердцах - Ленинград.

 Бейся, сердце! Стучи, несмотря на усталость,

 Слышишь: город клянётся, что враг не пройдёт!

 ...Сотый день догорал. Как потом оказалось,

 Впереди оставалось ещё восемьсот.  Ю. Воронов

 

Армия

 Мне скажут — Армия...

 Я вспомню день — зимой,

 январский день сорок второго года.

 Моя подруга шла с детьми домой —

 они несли с реки в бутылках воду.

 Их путь был страшен,

 хоть и недалек.

 И подошел к ним человек в шинели,

 взглянул —

 и вынул хлебный свой паек,

 трехсотграммовый, весь обледенелый.

 И разломил, и детям дал чужим,

 и постоял, пока они поели.

 И мать рукою серою, как дым,

 дотронулась до рукава шинели.

 Дотронулась, не посветлев в лице...

 Не ведал мир движенья благодарней!

 Мы знали всё о жизни наших армий,

 стоявших с нами в городе, в кольце.

 ...Они расстались. Мать пошла направо,

 боец вперед — по снегу и по льду.

 Он шел на фронт, за Нарвскую заставу,

 от голода качаясь на ходу.

 Он шел на фронт, мучительно палим

 стыдом отца, мужчины и солдата:

 огромный город умирал за ним

 в седых лучах январского заката.

 Он шел на фронт, одолевая бред,

 все время помня — нет, не помня — зная,

 что женщина глядит ему вослед,

 благодаря его, не укоряя.

 Он снег глотал, он чувствовал с досадой,

 что слишком тяжелеет автомат,

 добрел до фронта и пополз в засаду

 на истребленье вражеских солдат...

 ...Теперь ты понимаешь — почему

 нет Армии на всей земле любимей,

 нет преданней ее народу своему,

 великодушней и непобедимей!

 

Вера Инбер

Заботливая женская рука

На вид она не очень-то крепка,

Когда дитя качает в колыбели.

Но как, друзья, сильна она на деле —

Заботливая женская рука!

Она не только пестует свой дом,

Не только нежность к детям ей знакома,—

В родной стране она везде как дома,

Она в беде прикроет, как щитом.

Когда от бомб в стропилах чердака —

Мгновенье — и строенье загорится,

Она уже в пожарной рукавице,

Заботливая женская рука.

Под градом пуль, под орудийный гром,

Под гул артиллерийского прибоя,

Она бесстрашно вынесет из боя

И раны перевяжет под огнем.

Ей ведомы лопаты и кирка,

Она копает рвы, кладет настилы,

Она работает с неженской силой,

Заботливая женская рука.

За родину, за свой родной очаг,

За детскую каштановую челку,

За детский голос, чтобы не умолк он,

За город, чтоб в него не вторгся враг.

благородство жизненных путей —

Бестрепетно она любого гада

За горло схватит, если это надо...

Попробуй, вырвись из ее когтей!

Открытая, все жилки в ней видны,

Бесхитростная, вся как на ладони...

Но горе тем, кто честь ее затронет.

Кто посягнет на мир ее страны.

Она ответит щелканьем курка,

Движением затвора... чем придется.

Враг не уйдет. Она не промахнется,

Заботливая женская рука.

 

Ю.Воронова «Блокадный Ленинград» .

Мы не встречаем Новый год-

Он в Ленинграде не заметен.

Дома- без света и тепла.

И без конца пожары рядом.

Враг зажигалками дотла

Спалил Бадаевские склады,

И мы Бадаевской землей

Теперь сластим пустую воду.

Земля с золой, Земля с золой-

Наследье прожитого года.

Блокадным бедам нет границ:

Мы глохнем под снарядным гулом.

От наших довоенных лиц

Остались лишь глаза, да скулы.

И мы обходим зеркала

Чтобы себя не испугаться.

Не новогодние дела у осажденных ленинградцев.

 

В домах ни света, ни тепла.

В домах ни света, ни тепла,

 Еда - лишь пайка хлеба.

 Умерших с голоду тела,

 С мольбой смотрели в небо.

Я вспоминаю и других,

 Кто устали не зная,

 В цеха холодных заводских

 Победу нам ковали.

Кто нас блокадников спасал

 От бед «Дорогой жизни»,

 Кольцо врагов кто разорвал,

 Служа своей Отчизне

Хямелянина Лидии Тимофеевны.

 

Рассказы.

 

БЛОКАДНЫЙ ХЛЕБ С. Алексеев.

Из чего он только не выпекался — ленинградский блокадный хлеб! Разные были примеси. Добавляли к ржаной муке — муку овсяную, ячменную, соевую, кукурузную. Применяли жмых — льняной, хлопковый, конопляный. Использовали отруби, проросшее зерно, мельничную пыль, рисовую шелуху и многое другое. По десять раз перетряхивали мешки из-под муки, выбивая возможное из невозможного. Хлеб был кисловатым, горьковатым, травянистым на вкус. Но голодным ленинградцам казался милее милого. Мечтали люди об этом хлебе. Пять раз в течение осени и зимы 1941 года ленинградцам сокращали нормы выдачи хлеба. 2 сентября состоялось первое сокращение. Норму установили такую: 600 граммов хлеба взрослым, 300 граммов — детям.

Вернулся в этот день Валеткин отец с работы. Принёс хлеб. Глянула мать:

— Сокращение?!

— Сокращение, — отозвался отец.

Прошло десять дней. Снова с работы отец вернулся. Выложил хлеб на стол. Посмотрела мать:

— Сокращение?!

— Сокращение, — отозвался отец.

По 500 граммов хлеба в день стали теперь получать взрослые.

Прошло ещё двадцать дней. Наступил октябрь. Снова сократили ленинградцам выдачу хлеба. Взрослым — по 400 граммов на день, детям всего по 200.

Прошёл октябрь. Наступил ноябрь. В ноябре сразу два сокращения. Вначале по 300, а затем и по 250 граммов хлеба стали получать взрослые. Дети — по 125.

Глянешь на этот ломтик. А ломтик — с осиновый листик. Виден едва в ладошке. И это на целый день. Самый приятный час для Валетки — это тот, когда с завода приходит отец, когда достаёт он из сумки хлеб.

Хлеб поступает к матери. Мать раздаёт другим. Вот — отцу, вот дедушке, бабушке, вот дольку берёт себе. А вот и ему — Валетке. Смотрит Валетка всегда зачарованно. Поражается одному: в его куске 125 граммов, а он почему-то больше других. Отцовского даже больше.

— Как же так? — удивляется мальчик.

Улыбаются взрослые:

— Мука в нём другая — детская.

 

ТАНЯ САВИЧЕВА.

Голод смертью идёт по городу. Не вмещают погибших ленинградские кладбища. Люди умирали у станков. Умирали на улицах. Ночью ложились спать и утром не просыпались. Более 600 тысяч человек скончалось от голода в Ленинграде.

Среди ленинградских домов поднимался и этот дом. Это дом Савичевых. Над листками записной книжки склонилась девочка. Зовут её Таня. Таня Савичева ведёт дневник.

Записная книжка с алфавитом. Таня открывает страничку с буквой «Ж». Пишет:

«Женя умерла 28 декабря в 12.30 час. утра. 1941 г.».

Женя — это сестра Тани.

Вскоре Таня снова садится за свой дневник. Открывает страничку с буквой «Б». Пишет:

«Бабушка умерла 25 янв. 3 ч. дня 1942 г.».

Новая страница из Таниного дневника. Страница на букву «Л». Читаем:

«Лека умер 17 марта в 5 ч. утра 1942 г.».

Лека — это брат Тани.

Ещё одна страница из дневника Тани. Страница на букву «В». Читаем:

«Дядя Вася умер 13 апр. в 2 ч. ночи. 1942 год».

Ещё одна страница. Тоже на букву «Л». Но написано на оборотной стороне листка:

«Дядя Лёша. 10 мая в 4 ч. дня 1942».

Вот страница с буквой «М». Читаем:

«Мама 13 мая в 7 ч. 30 мин. утра 1942».

Долго сидит над дневником Таня. Затем открывает страницу с буквой «С». Пишет:

«Савичевы умерли».

страницу на букву «У». Уточняет:

«Умерли все».

 

Посидела. Посмотрела на дневник. Открыла страницу на букву «О». Написала:

«Осталась одна Таня».

Таню спасли от голодной смерти. Вывезли девочку из Ленинграда.

Но не долго прожила Таня.

От голода, стужи, потери близких подорвалось её здоровье. Не стало и Тани Савичевой.

Скончалась Таня. Дневник остался.

— Смерть фашистам! — кричит дневник.

 

«МИРАЖ»

Не гадалось. Не снилось. Не верилось.— Подводы едут!— Подводы едут!

Первым на ленинградской улице подводы увидел Димка. Вышел на улицу — едут подводы. Кони ступают. Тянут телеги. Начал Димка считать подводы:

— Одна, вторая, шестая… Десять, пятнадцать, двадцать… Двадцать вторая, двадцать шестая…

Сбился со счёта. Тридцать седьмая, нет, тридцать шестая…

Прибежал он к соседской Нине:

— Подводы! Подводы! Сто сосчитал, и конца не видно.

Прибежал к закадычному другу Вите:

— Подводы! Подводы! Сто сосчитал, и конца не видно.

Вышли ребята на улицу. Едут подводы. Начала не видно. Конца не видно.

Сопровождают подводы люди.

Март. Небо весенним полно разливом. Ветер бежит с Невы.

— Откуда вы, дяденьки? — полезли ребята.

Прищёлкнул один языком.

— С берега дальнего, — бросил загадочно.

— Считай — с того света, — сказал второй.

Гадают ребята: откуда подводы? Ясно ребятам, что на подводах. Не скроешь от зорких глаз.

— Там хлеба горы! Там крупы! Мясо!

Откуда крупы? Откуда мясо? Хлеба откуда горы? Ленинград в блокаде. Кругом враги. Откуда, как в сказке, пришли подводы? «Считай — с того света». Как же эти понять слова?!

Гадают ребята.

Да, необычным был этот день. По улицам Ленинграда тянулся огромный обоз. За упряжкой идёт упряжка. За подводой идёт подвода. 240 подвод с продовольствием прибыло в этот мартовский день 1942 года в осаждённый врагом Ленинград.

ПРАЗДНИЧНЫЙ ОБЕД.

Обед был праздничным, из трёх блюд. О том, что обед будет из трёх блюд, ребята детского дома знали заранее. Директор дома Мария Дмитриевна так и сказала:

— Сегодня, ребята, полный у нас обед: первое будет, второе и третье.

Что же будет ребятам на первое?

— Бульон куриный?

— Борщ украинский?

— Щи зелёные?

— Суп гороховый?

— Суп молочный?

Нет. Не знали в Ленинграде таких супов. Голод косит ленинградцев. Совсем другие супы в Ленинграде. Приготовляли их из дикорастущих трав. Нередко травы бывали горькими. Ошпаривали их кипятком, выпаривали и тоже использовали для еды.

Назывались такие супы из трав — супами-пюре. Вот и сегодня ребятам такой же суп.

Миша Кашкин, местный всезнайка, всё точно про праздничный суп пронюхал.

— Из сурепки он будет, из сурепки, — шептал ребятам.

Из сурепки? Так это ж отличный суп. Рады ребята такому супу. Ждут не дождутся, когда позовут на обед.

Вслед за первым получат сегодня ребята второе. Что же им на второе будет?

— Макароны по-флотски?

— Жаркое?

— Бигус?

— Рагу?

— Гуляш?

Нет. Не знали ленинградские дети подобных блюд.

Миша Кашкин и здесь пронюхал.

— Котлеты из хвои! Котлеты из хвои! — кричал мальчишка.

Вскоре к этому новую весть принёс:

— К хвое — бараньи кишки добавят.

— Ух ты, кишки добавят! Так это ж отличные будут котлеты.

Рады ребята таким котлетам. Скорей бы несли обед.

Завершался праздничный обед, как и полагалось, третьим. Что же будет сегодня на третье?

— Компот из черешни?

— Запеканка из яблок?

— Апельсины?

— Желе?

— Суфле?

Нет. Не знали ребята подобных третьих.

Кисель им сегодня будет. Кисель-размазня из морских водорослей.

— Повезло нам сегодня. Кисель из ламинарии, — шептал Кашкин. Ламинарии — это сорт водорослей. — Сахарину туда добавят, — уточнял Кашкин. — По полграмма на каждого.

— Сахарину! Вот это да! Так это ж на объеденье кисель получится.

Обед был праздничный, полный — из трёх блюд. Вкусный обед. На славу.

Не знали блокадные дети других обедов.                                                        

 

Вера Инбер. 1944г.

«Слава и тебе, великий город,

Сливший воедино фронт и тыл.

В небывалых трудностях который

Выстоял. Сражался. Победил.»